Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Пока армия Лунного Трона лилась сквозь врата Суль-Аддира, пока крики его умирающей родни звенели во фронтонах, пока падали горящие стрелы, и раскатывался гром, и горело серебро, смрад крови, и гари, и пепла, и дерьма поднимался, чтобы его задушить, страшный ужас битвы лежал кровоточащий и обнажённый…

— Помоги мне Боже, — выдохнул он.

Жан-Франсуа бежал. Прочь от тех ужасных зрелищ, того жуткого смрада, той какофонической песни, сквозь залы замка. Единственной его мыслью было теперь спрятаться — так глубоко и темно, как только мог. Сквозь обширные коридоры он бежал, мимо бесценных фресок и златостеклянных люстр, потея кровью и шепча молитвы, пока не достиг пары огромных окованных железом дверей, выкованных с подобием Мане и Федры.

Двойные ангелы Смерти и Страха безмолвно взирали на него, пока он бежал меж ними, вниз, в катакомбы под Суль-Аддиром. Историк хорошо знал теперь эти лабиринты, но мало кто другой их знал, и, молясь, чтобы те немногие были слишком заняты резнёй сливок вампирского общества, чтобы заметить одного пропавшего историка, он бежал прочь сквозь тёмные залы. Вниз, в глубочайшую нору, темнейшую яму в бывшей империи его покойной матери.

Старая камера Последней Лиат.

Достигнув тех огромных каменных дверей, он стремительно прокрался внутрь. И, призвав крысиное обличье, он разлетелся — десятки чёрных крыс рассыпались по всякому тёмному закутку и щели. Гром глухо гремел наверху, крики мягко отдавались эхом по холодному камню. И там, в утробе Суль-Аддира, прятались куски маркиза Жан-Франсуа из Крови Честейн.

Ночь тянулась, песнь битвы бушевала слабо над головой, даже воздух здесь, в глубинах, был теперь подёрнут ярким благоуханием крови. Бог весть, сколько её проливалось наверху. Океаны, судя по запаху. Но после того, что казалось нескончаемой вечностью, после бессчётных пришедших и ушедших часов, песнь битвы делалась слабее. Тише.

А затем смолкла совсем.

Десятки пар усиков дёрнулись, куски маркиза нюхали воздух.

Неуверенные.

Боязливые.

Как долго он был здесь, внизу? Часы? День? Он не смел уйти, не зная, что безопасно. Но и не мог же он трусливо прятаться здесь вечно.

Ум его нёсся вскачь, вновь думая о де Леоне, о глубине его обмана, сплетённого рука об руку с обманом его сестры. Они мастерски соткали свою паутину, скормив ему довольно правды, чтобы скрыть ложь, упрятанную меж ней, — крупицы дерьма, сокрытые в мешках сахара. Песнь, что они сыграли, была пьянящей, полной довольно крови, и похабства, и трагедии, чтобы он был ослеплён к россыпи крохотных несоответствий, теперь вопиющих и о, столь грёбано очевидных. Они одурачили его, вне всяких сомнений. И древнюю его мать подле него. И всё это время их вёл тот проклятый мотылёк, та ненавистная мелкая сука. Боже на небесах, чего бы он не сделал, чтобы сомкнуть руки вокруг её грёбаного го…

Шаги.

Тихо звенящие по холодному камню.

Нет.

Нет, не могли же они…

Шаги приближались — множество, — и куски маркиза затаились в тени, молясь с пылом, что устыдил бы всех семерых Мучеников.

Минуйте меня.

О сладчайший Спаситель, я отрекусь от этой греховной жизни, молю Тебя. Только дай им пройти ми…

Двери отворились, тяжёлый камень заскрежетал в темноте. Силуэт стоял, обрамлённый мерцающим сиянием горящих факелов, ещё тени собрались позади, и благоухание свежей крови было недостаточно, чтобы скрыть их запах под ним.

— Ты уверена, что он здесь, внизу?

Габриэль…

— Я видела собственными глазами, как он сюда бежал, шевалье.

О боже. Николетта…

Сапоги скребли по холодному камню, ведущая фигура ступила в комнату.

— Сюда-а-а, холоднокровка.

Габриэль присвистнул, хлопнув себя по бедру.

— Ну же, парень, — пропел он. — Выходи давай.

Крохотные формы историка оставались недвижны, ужас наполнял их до краёв.

— Я не хочу тебя убивать, Жан-Франсуа, — окликнул Габриэль. — Но, если ты заставишь меня войти туда и выловить тебя по грёбаному кусочку, я прикончу тебя с улыбкой.

Ещё одна фигура ступила подле угодника, окликнув в темноту:

— Если б мы хотели твоей смерти, ты был бы уже пеплом, грешник.

Голос Селин звенел по камню, окровавленный клинок наготове в её руке. И, хоть и нет никого, кто страшится смерти сильнее тех, кто живёт вечно, хоть у него и не было гарантии, кроме обета величайших лжецов, каких он когда-либо встречал…

Какой у него был выбор?

Куски его выскользнули из темноты, дрожа, трепеща. И силой своей воли и с тихой молитвой на устах Жан-Франсуа вновь обрёл форму.

— Хороший пёс, — улыбнулся угодник.

Историк сидел нагой в сердце камеры, чёрная река за его спиной. Де Леон высился над ним, сестра его подле. Они нашли время омыться после бойни наверху, но оба всё ещё были пропитаны запахом крови. Он чувствовал, как взор Лиат жжёт по краям его глаз. Но историк смотрел лишь на Габриэля.

Он был облачён в чёрную кожу, рубаху чёрного бархата, шнуры свободно распущены у горла. Даже с новыми шрамами, что подарила ему Императрица, с недостающим глазом, лицо его было знакомым, но выражение было… странным. Тревожащим даже. Будто совсем другой человек носил кожу угодника. Они делили мгновения вражды, товарищества, даже близости, но, глядя снизу вверх в тот грозово-серый глаз, историк с ужасом осознал…

Я совсем не знаю этого человека.

По пальцам Габриэля, поверх его рук, серебряные чернила поблёскивали в свете факелов. Жан-Франсуа облизнул губы, тяжело сглотнул.

— Отчего они не светятся? — прошептал он. — Если Лашанс не мертва, твоя вера в неё никогда не угасала. Отчего эгида твоя больше не горит, Габриэль?

— Не горит со времён Астрид и Пейшенс. Иное просто остаётся мёртвым, вампир.

— Но… сражаясь с Дантоном на Мер… вера твоя возродилась…

— Об этом я солгал, — вздохнул Габриэль. — Пожалуй, первая крупная ложь, что я тебе сказал.

— Подходяще драматичный был момент, — пробормотала Селин. — Хотя, по мне, чернила, что светились красным, а не серебром, — это малость перебор, братец мой.

— Мне нужно было, чтобы он думал, будто я особенный. — Габриэль опустился на корточки, глаза в глаза с Жан-Франсуа. — Мне нужно было, чтобы я ему нравился. Труднее думать худшее о том, кто тебе нравится.

Историк покачал головой.

— Но… зачем лгать о дочери?

— Я рассудил, что жалость купит мне то, чего не купит приязнь.

Габриэль пожал плечами.

— Время.

— Я видел де Косте там, наверху, — сказал Жан-Франсуа. — И Лаклана